Legitimation of Power: Morphology of a Resource Potential

Saharov A.V.

UDK 301
BBK 60.561.32

The article is about legitimation of political power. The author emphasizes specific character of different legitimation resources of power and also possibilities of their use in cultural – historic context of Russian civilization.

Keywords: powerelectionscorruptionlegitimation of powerpristine archetype of power.

Власть, над которой безнаказанно глумятся,
близка к гибели
О. де Бальзак

Что такое власть? Современная наука предлагает разнообразие интерпретаций данного понятия. Власть стала объектом пристального внимания и изучения множества гуманитарных дисциплин. Представители каждой из них вносят посильную лепту в общую копилку знаний о власти. Однако многие исследовательские подходы зачастую останавливаются только на описании объективированных форм и модификаций власти, предпосылок, ресурсов и результатов властного воздействия. Кроме того, ученые всякий раз наталкиваются на естественные гносеологические ограничения, которые налагает теоретико-методологическая специфика той области знания, от имени которой они выступают. В данном контексте власть становится подчас довольно близкой и понятной – и все-таки постоянно ускользающей от пытливого исследователя (преследователя?) сущностью.

Обладая имманентным свойством инклюзивности, власть пронизывает все сферы и уровни социального и культурного бытия человека. Она представляет собой удивительный сплав актуальности и потенциальности, «реальности» и «действительности», свободы и необходимости, человеческого и надчеловеческого… Власть – это некая самоочевидность и в то же время «тайна сия велика есть».

Сложность, противоречивость и загадочность власти, ее неустранимая «ноуменальность» (и прежде всего – в антропологической перспективе) – причина того, что каждая новая попытка проникновения в лабиринты властной реальности оставляет больше вопросов, нежели ответов. Одним из таковых является вопрос о средствах, способах и технологиях легитимации, объяснения, оправдания, обеспечения признания власти как Власти.

***

Проблема легитимности и легитимации власти активно разрабатывалась немецким социологом Максом Вебером. Его концепция трех идеальных типов (оснований, принципов) легитимности стала классикой мировой обществоведческой мысли. «Во-первых, – пишет ученый – это авторитет «вечно вчерашнего»: авторитет нравов, освященных исконной значимостью и привычной ориентацией на их соблюдение, – «традиционное» господство как его осуществляли патриарх и патримониальный князь старого типа. Далее, авторитет личного дара (харизма), полная личная преданность и личное доверие, вызываемое наличием качеств вождя у какого-то человека: откровений, героизма и других – харизматическое господство как его осуществляют пророк, или – в области политического – избранный князь-военачальник, или плебисцитарный властитель, выдающийся демагог и политический партийный вождь. Наконец, господство в силу «легальности», в силу веры в обязательность легального установления и деловой «компетентности», обоснованной рационально созданными правилами, то есть ориентации на подчинение при выполнении установленных правил» [1, с. 645]. Эти принципы являются универсальными, но в силу того что, как уже говорилось выше, представляют собой идеальные конструкты, они не могут быть реализованы в чистом виде. По меткому выражению испанского политолога Санистебана, веберовские основания легитимности «образуют «магическую формулу», на которой основываются отношения власти и подчинения в любой политической системе» [2, с. 16]. Власть выбирает тот или иной компонент этой «формулы» или их комбинацию, сообразуясь со стоящими перед ней в данный момент задачами.

Отражаясь в зеркале собственной репрезентации, власть получает возможность контролировать уровень легитимности. В роли подобного «зеркала» в социуме может выступать институт общественного мнения. Способность массовых заинтересованных оценочно-ценностных суждений и обусловленных ими волевых проявлений в большей или меньшей мере воздействовать на положение дел в государстве во многом является функцией способа устройства власти и характера политической системы. Соответственно, и роль общественного мнения как фактора социальной динамики может меняться в рамках широкого диапазона – от ничтожной до определяющей. Ответ на вопрос, какова же эта роль применительно к конкретной ситуации в конкретном государстве в рамках возможного диапазона имеет как важное научное, так и не менее существенное политическое значение. Ведь мера включения оценок и суждений общественности в практические решения органов власти и управления есть показатель открытости общества, уровня развития в нем важнейших прав и свобод, наконец, одним из критериев демократичности политического устройства государства. Довольно часто от ответов на эти вопросы зависит решение важных для страны внешнеполитических и внешнеэкономических проблем – присоединение или неприсоединение к международным пактам и организациям, получение или неполучение займов, кредитов, режимов благоприятствования в торговле и т.д. Поэтому любой современный политический режим, даже самый репрессивный стремится создать иллюзию включенности общественного мнения в реальные процессы принятия властных решений, старается заигрывать с ним. Соответственно возникает проблема максимально объективной оценки характера взаимоотношений власти и общественного мнения, возможностей участия последнего в решении общезначимых вопросов.

В современной научной литературе описывается несколько моделей (режимов) взаимоотношения власти и общественного мнения.

Режим подавления характеризуется жестким прессингом со стороны институтов власти, включая и репрессивный компонент по отношению ко всем проявлениям массовых заинтересованных оценочно-ценностных суждений по поводу объектов, имеющих хотя бы минимальную социально-политическую окраску. Общественное мнение при этом представляет исключительно в качестве духовного образования и не переходит в духовно-практическую форму. Не приходится говорить о наличии сколько-нибудь развитых волевых и тем более поведенческих его компонентов.

В условиях режима игнорирования власть стремится свести к минимуму социально-преобра­зующую роль общественного мнения не с помощью его жесткого подавления, а путем отстранения от его оценок, исключения их из всех сфер принятия решений. Массовые заинтересованные оценочно-ценностные суждения и даже соответствующие волевые проявления как бы «выносятся за скобки» политического процесса и обречены существовать сами по себе в духовном пространстве, не пересекающемся с пространством государственного управления.

В режиме патернализма власть и общественное мнение явно неравноправны. Первая имеет приоритет по отношению ко второму. Это господство власти, но господство в мягкой форме. Патернализм, таким образом, это давление, но не подавление, это отношения ведущего и ведомого, начальника и подчиненного, в которых за ведомым, подчиненным признаются определенные права, а сам он считается хоть и младшим, но участником диалога. В отличие от подавления или игнорирования общественного мнения, когда власть считает себя единственным субъектом политического и управленческого процесса, в рассматриваемом режиме массовые оценки и общественное мнение в целом уже тоже выступает как субъект, хотя и существенно ограниченный другим субъектом в правах и возможностях. Данный режим уже предполагает использование института общественного мнения для легитимации власти. Последняя нуждается в признании обществом в силу того, что состоит с ним в отношениях «социального партнерства» (которое, кстати, может быть неравноправным!).

Следующим по шкале «демократичности» идет режим взаимореализации общественного мнения. В его рамках происходит наиболее полная реализация сущностных потенций мнения, оно выступает полноправным субъектом политической жизни и полноценным участником процесса управления делами общества.

Возможна ситуация, когда сила общественного мнения оказывает давление на власть (предельным выражением этого является диктатура). Данную ситуацию можно сравнить с неким подобием зеркального отображения режима патернализма власти по отношению к общественному мнению, в котором субъекты взаимодействия поменялись ролями.

Рассмотрение перечисленных моделей взаимоотношения власти и общественного мнения позволяет сделать вывод о том, что в подавляющем большинстве случаев правящим элитам для сохранения политической и социальной стабильности, поддержания необходимого и достаточного уровня легитимности существующего режима (хотя тут следует заметить, что всякая власть стремится к своей тотальности, завершенности, цельности, аутентичности, а значит – и, как правило, к абсолютному признанию) приходится очень чутко реагировать на все процессы, все возмущения, имеющие место в среде общественного мнения.

Управление общественным мнением как один из ресурсов легитимации власти имеет известную степень универсальности (то есть оно с большей или меньшей эффективностью и результативностью используется в различных политических системах). Он (в той или иной модификации) работает, условно говоря, «всегда и везде». Однако для России характерен еще один нетрадиционный для науки и в то же время прочно закрепившийся в практике механизм объяснения и оправдания наличного институционального порядка. Это коррупция. Коррупция как способ легитимации власти, «вписания» ее в «символический универсум, в горизонте которого получает осмысленную ценность и история общества, и биография отдельного человека» [3, с. 233], на наш взгляд, одно из самых интересных, неоднозначных и в чем-то парадоксальных явлений российской действительности. Его невозможно понять человеку – носителю западного типа мышления, которое ориентировано на идеи незыблемости прав и свобод человека и гражданина, уважение к нормам закона и дисциплине, наконец, на свободное индивидуальное самоопределение (и снова, как писал И. А. Ильин, «не от закона, но в рамках закона») в социуме посредством своей социально-политической и экономической активности. Это «очень русский» (Бердяев) феномен. Его неизбывная жизнеспособность обеспечивается укорененностью в плодородной почве русской истории и культуры, русского миросозерцания, русского отношения к власти. Он постоянно подпитывается не только убежденностью общества в несовершенстве механизма государственного управления в настоящем, нерешенностью множества актуальных проблем, но и живыми, неиссякаемыми, сформированными на протяжении многих столетий ментальными энергиями народа. Как известно, идеи, зафиксированные на уровне архетипических представлений, представляют собой наиболее инертные, трудно поддающиеся изменениям образования сознания. Они оказывают непосредственное влияние на «жизненный мир» человека, его ценностную систему, его поведение. Исходя из этой идеи, мы еще раз остановимся на некоторых заслуживающих особого внимания особенностях русского менталитета.

Развивая и популяризируя идеи К.Н. Леонтьева [4], Н.А. Бердяев называл русский народ «самым безгосударственным», изначально не приемлющим государства ни в качестве «земного смертного бога» (Левиафана), ни в качестве нравственного регулятора, уполномоченного Высшим Абсолютным началом (Богом) хранителя Правды и «легитимных» в этическом плане образцов поведения. Ему свойственна принципиальная отчужденность от государства, от стремления к осуществлению власти, к реализации законных прав и свобод. Русский народ религиозен. Идеи христианского вероучения служат (служили?) отправной точкой его суждений о Добре и Зле. Государство же не получило морально-этической санкции церкви, и, следовательно, не могло быть источником истинного «Закона» и «Благодати». Власть (которая ассоциировалась с государством – безжалостной машиной принуждения) всегда представлялась не как обеспеченная и урегулированная правовыми установлениями фактическая способность выполнения определенных функций управления в интересах «всех», как деятельность, направленная на созидание и совершенствование общественной жизни, но как грех, бремя, искушение произволом после получения должности, предоставляющей более широкие возможности и преференции. Именно поэтому на Руси традиционно та или иная социальная общность «командировала» во власть далеко не лучших своих представителей. Любопытные наблюдения были зафиксированы М.М. Пришвиным: «Так выбран Мешков – уголовный, скудный разумом, у которого нет ни кола, ни двора, за то, что он нелицеприятный и стоит за правду – какую правду? неизвестно; только то, чем он живет, не от мира сего. Власть не от мира сего» [5, с. 67]. Приведенный выше фрагмент записок Пришвина существенно проясняет ситуацию генезиса русского правосознания и нигилизма как одной из определяющих его характеристик. Н.А. Бердяев в своих сочинениях неоднократно указывает на религиозную природу этого нигилизма, называя последний «вывернутой наизнанку православной аскезой» [6, с. 88]. Философ пишет: «B ocнoвe pyccкoгo нигилизма, взятoгo в чиcтoтe и глyбинe, лежит пpa­вocлaвнoe миpooтpицaниe, oщyщeниe миpa лeжaщего во зле, пpизнaниe гpexoвнocти вcякoгo бoгaтcтвa и pocкoши жизни, вcякoгo твopчecкoгo избытка в иcкyccтвe, в мысли» [6, с. 89]. Трактуемые в этом ключе государственное строительство, продуктивное нормотворчество, обеспечение безопасности, экономический рост, гуманизация отношений в социальной сфере, то есть основные функции публичной власти, выражающие ее миссию, призвание и сущностное назначение, оказываются невостребованными, если не сказать больше – чуждыми, не привносящими какого-либо позитивного мировоззренческого и практического смысла в круг интересов индивидуального существования человека, ибо они изначально отданы во власть корысти, стяжательства и поэтому исключены из сферы сакрально-религиозной санкции и культурно-ценностного регулирования.

Власть, лишенная божественного благословения, представлялась априорно порочной, склонной к различного рода дисфункциям и злоупотреблениям. Поэтому коррумпированность всегда воспринималась как имманентное ее свойство, как своеобразный опознавательный знак подлинного земного «кесарева» правления. Соблазны, связанные с приобретением той или иной должности, оказывали губительное влияние на природу человека. Пребывание в лоне бюрократической организационной культуры приводило к формированию специфических ценностей, нравов, привычек, стилей поведения и общения (то есть соответствующего типа личности) – «меток», следов «запятнанности» властью. Как ни парадоксально, но именно такое отношение к распорядителям административного ресурса обеспечивало оправдание наличного порядка управления. В обществе устанавливался негласный компромисс: власть вредна и порочна, но в то же время она есть единственное средство, в достаточной мере организованная сила и воля для массовой мобилизации населения в ситуации серьезной внешней угрозы, вдохновитель всех побед и свершений. Взаимодействие с властью носило случайный, эпизодический, вынужденный характер. Она должна была очень четко обозначать свои границы, детально продумывать и структурировать свое символическое пространство. Строгое разделение «царства Кесаря» и «царства Бога» (здесь – самобытного душевного мира, сферы личной свободы), публичного и индивидуально-личностного, «опричнины» и «земщины», государства и общества, наконец, служило одним из факторов легитимности управления.

Еще одним важным, находящимся в соответствии с действующим в государстве законом моментом коррупции является ее способность воспроизводить первобытный архетип власти, предшествующий цивилизации и государственности, остающийся еще в пределах эпохи варварства (взятка в этом смысле предстает как акт реализации конкретного властного отношения). Данный архетип связан с действием общинного первоначала истории. Он характеризуется элементами широкой стихийной, непосредственной и представительной демократии, сочетанием местного самоуправления и возникающих государственных инстанций, регулированием общественных отношений посредством обычного права, «по правде» [3, с. 236 – 238].

Древний архетип власти «порождает общинное начало, заключая в себе культ силы, вождя, рода, патерналистскую психологию, склонность к жертвоприношению» [3, с. 236]. Его структуру образуют образы вождя и дружины, подвластного населения и территории, а также право, зиждущееся на силе и обычае. Именно два последних элемента при отсутствии условий для самовыражения, творческой самореализации личности, развитой системы правового регулирования обеспечивают легитимность власти.

Возрождение общинного начала и первобытного архетипа власти со всей остротой проявляется, как правило, в переходные периоды российской истории, когда напряжение в проблемных зонах политического и управленческого процесса достигает апогея, и старые, исконные, привычные и вроде бы даже «неискоренимые» болезни государственного механизма с новой силой заявляют о себе и требуют квалифицированного оперативного вмешательства.

Коррупция – спутник всей истории российской государственности. Она представляет собой неотъемлемое системное качество, «объективный и универсальный закон развития» общества и государства (В. Лоскутов). В ее основе находятся договорные отношения, преследующие максимизацию экономической (и не только) выгоды сторон. В. Мостовщиков очень точно подметил, что «именно умение граждан и их Родины как следует договариваться о правилах совместного проживания приносит цивилизации неплохие результаты» [7, с. 88].

Особенности российского исторического процесса (в частности, отсутствие культурного влияния европейского Возрождения с его идеалами антропоцентризма, автономии личности, свободного, определяемого преимущественно внутренними мотивирующими установками «в-себе-и-для-себя существования» (Гегель), а также слабого проникновения в ткань общественного бытия и сознания передовых интеллектуальных завоеваний эпохи Просвещения), русской правовой и политической ментальности, аморфность, социальная и политическая пассивность населения – все это соединялось с несовершенством, а иногда и откровенной дисфункциональностью институциональной среды, противоречивостью, неадекватностью требованиям исторического момента нормативно-правовой базы, неразвитостью предпосылок гражданского общества, недостаточностью профессиональных грамотных управленцев, отсутствием единой, глубоко продуманной, системной государственной кадровой политики. В подобных условиях взятка была (и сейчас зачастую остается) средством достижения взаимопонимания общества и власти, русской модификацией «общественного договора». «Согласно действующему испокон веков порядку, «общественный договор» заключается не единовременно и не между двумя сторонами – государством и обществом, – а ежедневно и ежечасно между миллионами их представителей: между чиновниками и предпринимателями, между автолюбителями и инспекторами ГИБДД, между судьями и «сторонами по делу» и так далее по каждому конкретному поводу» [8, с. 49].

Коррупция превращается в своеобразное ритуальное действие, которое подменяет собой легальные формы социально-политической активности граждан. «Способствуя формированию политических партий, консолидации на основе участия в выборных процессах различных групп интересов, коррупция для многих представителей класса «политических неимущих» является чуть ли не единственным способом влияния на реальные изменения в обществе» [9, с. 132]. Легитимационный потенциал этого безусловно негативного социального феномена актуализируется в эффекте персонификации власти, придания ей живого человеческого облика (всегда противопоставляемого бездушной бюрократической машине), в обеспечении ее собственной доступности, понятности, возможности в той или иной мере быть «присвоенной» в результате ситуативного «общественного договора», экономической «сделки», заключенной в соответствии с принципами частного (а не публичного!) права. Коррупция является традиционным механизмом легитимации власти в России. Неизбывная жизненность ее легитимационной энергетики коренится в особенностях национальной психологии и поддерживается способами взаимодействия власти, общества и индивида.

В современности постиндустриализма и постмодернизма, пережившей эпоху «восстания масс», когда в большинстве государств утверждены парламентские формы представительства интересов, на первый план выходят принципиально иные легитимирующие ресурсы власти, использование которых ориентировано на сохранение стабильности в реалиях массового общества, на поддержание динамического равновесия системы путем создания необходимого социально-политического климата для развития здоровых конкурентных начал человеческой «самодеятельности». Институт выборов является одним из главных инструментов обеспечения взаимного признания социума и власти. В соответствии с Всеобщей декларацией прав человека каждый гражданин имеет право принимать участие в управлении своим государством непосредственно и через свободно выбранных своих представителей. При этом воля народа периодически выражается на выборах, проводимых на основе принципов, носящих сегодня общепризнанный характер. Эти принципы включают прежде всего всеобщее избирательное право, которым пользуются все граждане, достигшие определенного возраста, а также тайное голосование. Это, как считается, должно обеспечить честность и нефальсифицированность выбора, сделанного народом.

Предполагается, что именно выборы позволяют с наибольшей вероятностью приводить к политической власти лучших представителей общества. История наглядно демонстрирует, что в результате переворотов или внутренних интриг к власти приходят не лучшие правители, хотя бы уже потому, что, как правило, они не пользуются поддержкой большинства, а, опираясь лишь на свиту, вынуждены прибегать к насилию, пытаясь реализовать свои программы. С этой точки зрения именно выборы дают возможность не только отбора наиболее достойных кандидатов, но и обеспечения поддержки соответствующему курсу со стороны большинства граждан. И.А. Ильин в свое время подчеркивал, что далеко не всякий народ и не всегда способен выделить к власти лучших при помощи всенародных выборов. Он писал, что нужно с предельной осторожностью подходить к введению широких демократических прав (прежде всего его рассуждения в этом аспекте касались, конечно же, избирательных прав граждан) и призывал с почтением и благоговением относиться к «малой свободе, всеми чтимой и блюдомой», противопоставляя ее «большой свободе, никем не соблюдаемой и не уважаемой, ибо такая «большая свобода» есть величина мнимая, которая не заслуживает ни названия «свободы», ни названия «права» [10, с. 281].

Избирательный процесс самым тесным и непосредственным образом связан с проблемой легитимности власти. Легитимность означает общественное признание чего-либо – действующего лица, политического института, процедуры или факта. В отличие от легальности как юридического оформления законности, легитимность юридическими функциями не обладает. Она лишь оправдывает и объясняет политические решения, отражает согласие, политическое участие без принуждения, оправдывает действия властей. Легитимная политика и власть авторитетны; легитимируя власть с помощью выборов, граждане как бы признают ее законность, выражают ей свое доверие, санкционируют «снизу» ее дальнейшую деятельность.

Нормативные предпосылки современности – индивидуализм и рационализм, – будучи переведенными в политическую плоскость, трансформировались в предпосылки демократии как формы правления. Они являются продуктами длительного европейского развития и предполагают только такие формы господства, которые выдерживают оценку в виде индивидуального разумного суждения. Иными словами, власть вынуждена постоянно соотносить себя с индивидуальной рациональностью. Отсюда вытекает необходимость совместного признания многими людьми соответствующего политического порядка. Если власть вынуждена оправдывать свои действия перед индивидуальным разумным суждением, то такая власть может существовать лишь на основании согласия управляемых, то есть какой-то формы общественного договора. Причем легитимность власти не постулируется по определению раз и навсегда или, по крайней мере, надолго, а находится в ситуации постоянного согласования, как мы уже замечали ранее.

Отталкиваясь от веберовских трех вариантов возникновения легитимности (традиционной, харизматической, а также рационально-легальной легитимности), английский политолог Д. Хелд предложил более подробную модель политического поведения граждан и формы реализации властных полномочий. Его схема включает семь основных случаев: согласие под угрозой насилия; традиционная легитимность; легитимность вследствие политической апатии граждан; прагматическое подчинение (с точки зрения максимизации выгоды для большинства граждан); инструментальное согласие (с точки зрения инструмента реализации какой-то важной цели, связанной с общим благом); нормативное согласие; идеальное нормативное согласие. В соответствии с представлениями Хелда только два последних варианта – нормативное и идеальное нормативное согласие – соответствуют полноценной демократической легитимности. Сложность же заключается в том, что в ситуации переходных периодов, как правило, присутствуют практически все варианты легитимации, вопрос лишь об их соотношении к общей тенденции дальнейшего развития.

С внешней стороны демократический принцип легитимации мало чем отличается от других, провозглашая господство народа почти в тех же словах, в каких прежде провозглашалась божественная власть монарха. Однако на самом деле речь здесь ни в коем случае не идет о простой замене одного авторитета на другой. Принцип демократической легитимации имеет принципиальные отличия от религиозной или традиционной. Народ – воображаемый суверен, его функция заключается в том, чтобы быть точкой отсчета для постоянных изменений самой власти, так как правительственные полномочия даются только на ограниченное и четко зафиксированное в Конституции время. Тем самым создается регулируемая нестабильность отношений власти, открывающая большие возможности для постоянных изменений. Тоталитарные режимы во многом потерпели крах из-за своей внутренней закостенелости, так как их имманентным качеством было стремление к стабилизации отношений власти, а отнюдь не к их постоянной адаптации к меняющимся условиям. Однако признание и распространение демократического принципа легитимности отнюдь не означает победы самой демократии как формы правления. И хотя процессы модернизации вроде бы ставят под вопрос стабильность недемократических форм правления прежде всего в силу слабости их фундамента, вопрос этот далеко не прост, и никакого автоматизма здесь нет. Универсальность демократической идеи не тождественна универсальности демократической практики. Времена недемократической формы правления вроде бы ушли в прошлое, но стабильность демократических режимов, по крайней мере в достаточно широких масштабах вне европейско-североамериканского региона, все еще не реализовалась. Власть в начале нового века продолжает обнаруживать черты «двуликого Януса».

***

Власть – проблемное, изначально глубоко противоречивое общественное образование. Его имманентная асимметричность, предполагающая наличие у одних социальных субъектов относительно большего объема материальных, технических, административных ресурсов, более высокого уровня концентрации знаний, социального, интеллектуального и символического капитала (одним словом, более выгодная социальная позиция), всегда нуждается в объяснении, оправдании. Подобная ситуация неравенства, как правило, актуализирует энергию сопротивления других социальных агентов, в зоне чьих устремлений находится то, чем распоряжается власть. Именно поэтому она, едва возникнув, нуждается в легитимации и именно этим определяется один из аспектов «проблемности» феномена власти [3].

В целях достижения определенного уровня эффективности, результативности, а также в целях элементарного самосохранения и воспроизводства власть стоит перед необходимостью обеспечения общественного консенсуса по поводу ее принятия в качестве таковой. Для выполнения этой задачи она стремится учитывать специфику конкретного момента, а также опираться на исторически апробированные нормы, правила, стереотипы и традиции политического процесса, принимая во внимание особенности правосознания и общей политико-правовой культуры населения. Власть не просто объясняет, побуждает к действию или воздержанию от него, убеждает или подчас жестко предписывает следование вполне определенным моделям поведения. Она интегрирует себя в существующие системы идеалов и ценностей, в картины мира, преобразует их в соответствии со своими интересами и формирует новые. Она устанавливает связь с «вечными», «непреходящими», «испокон веков сущими» бытийными основаниями общества и человека.

Конструктивная саморефлексия является одним из основных, на наш взгляд, условий сохранения и качественного обновления власти, ее совершенствования. Дени Дидро в своем знаменитом «Парадоксе об актере» утверждал, что в процессе исполнения роли он не должен сливаться с образом героя, поддаваться обуревающим его страстям, а наоборот, по возможности отчуждаться от него. Актеру необходимо быть холодным рефлектирующим зрителем по той причине, что такой зритель минимально вовлечен в зрелище. Актер со стороны наблюдает за своей миметической оболочкой, постоянно оценивает себя, прислушивается к себе, добивается филигранного воплощения сценической роли, все свои усилия направляя на то, чтобы не чувствовать [11]. «Дистанцирование должно быть введено не только в театральное представление, в процесс мимесиса, но и в структуру власти» [12, с. 309]. Именно механизм дистанцирования предоставляет возможность последней для реализации своеобразного «мониторинга», позволяющего отслеживать трансформации ее видимого репрезентируемого образа и в случае необходимости корректировать его, исходя из природы и направленности происходящих в социуме процессов.

Литература

  1. Вебер М.Избранные произведения. Политика как призвание и профессия. – М., 1990. – 710 с.
  2. Санистебан Л. С.Основы политической науки. / Перевод с испанского В.Л. Заболотного. – М.: МП «Владан», 1992. – 258 с.
  3. Скоробогацкий В.В.Социокультурный анализ власти. – Екатеринбург. 2002. – 288 с.
  4. Леонтьев К.Н.Византизм и славянство / Византизм и славянство: Сб. ст. – М.: АСТ, 2007. – 571 с.
  5. Кара-Мурза С.Манипуляция сознанием. – М.: АСТ, 2004. – 389 с.
  6. Бердяев Н.А.Истоки и смысл русского коммунизма. – М., 1990. – 152 с.
  7. Мостовщиков В.Мои встречи с государством // Эксперт. – 2000. – № 1 – 2. – С. 88.
  8. Прохоров А.П.Русская модель управления: компромисс между системой и населением. // Вопросы философии. – 2003. – № 2. – С. 49.
  9. Лоскутов В.А.Постсоветский тоталитаризм – Екатеринбург, 2006. – 688 с.
  10. Ильин И.А.Путь духовного обновления. – М.: АСТ, 2003. – 366 с.
  11. Дидро Д.Племянник Рамо. Парадокс об актере. – СПб.: ИД «Азбука-Классика», 2007. – 224 с.
  12. Ямпольский М. Б.Физиология символического. Кн. 1. Возвращение Левиафана: Политическая теология, репрезентация власти и конец Старого режима. – М.: Новое литературное обозрение, 2004. – 800 с.

Bibliography

  1. Veber M.Selective works. Politics as vocation and profession. M.1990. p.710.
  2. Sanisteban L.S.The basic of political science. Translation from Spanish V.l. Zabolotny M. : MP «Vladan», 1992. p.258.
  3. Skorobogatsky V.V.Sociocultural analysis of power. Ekateringurg. 2002. p.288.
  4. Leontev K.N.Vizantizm and Slav. Articles. M.: ACT Moscow; Khranitel, 2007. p. 571.
  5. Kara-Murza S.Manipulation of Mind. M.: ACT, 2004. p.389.
  6. Bergyaev N.A.Resources and sense of the Russian communism. M., 1990. p.152.
  7. Mostovshikov V. My meetings with the state. Expert. 200. № 1 – 2 p.88.
  8. Prohorov A.P. The Russian model of ruling: compromise between the system and the population. Voprosy philosophii. 2003. № 2. p. 49.
  9. Loskutov V.A.The postsoviet totalitarian regime. Yekaterinburg, 2006. p. 688.
  10. Ilyin I.A.The Way of Mental Renewal. M. AST, 2003. p.366.
  11. Didro D.Nephew Ramo. Paradox about an actor. Publishing House Azbuka Classica, 2007. p. 224.
  12. Yampolsky M.B.Physiology of symbolic. Book 1. Returning of Leviafan. Political theology, representation of power and the end of Old Regime. M.: Novoye literaturnoye obozreniye. 2004. p. 800.
  • Ideology and power in modern Russia


Яндекс.Метрика